Мы в соцсетях:
  • facebook
  • VKontakte
  • G+
  • youtube
Подписаться на новости

Ваше имя (обязательно)

Ваш e-mail (обязательно)

Выберите из списка (обязательно):


Нажимая на кнопку «Отправить» вы соглашаетесь с условиями пользовательского соглашения.

Интересные цитаты:

Электронная библиотека философа Александрия
Популярные записи:

Учение Аристотеля о душе и добродетелях

Учение Аристотеля о душе и добродетелях.

Отношения Аристотеля и Платона. Нельзя понять Аристотеля, не уяснив себе его отношений с учителем (Платоном). Часто последующие эпохи противопоставляли этих двух мыслителей, делая из них разные символы. Но уже античный автор Диоген Лаэрций хорошо понимал, что: «Аристотель был самым гениальным из всех учеников Платона». Точность этого суждения состоит в том, что ученик великого мастера не тот, кто повторяет его путь, но тот, кто продвигает его учение вперед, и в соответствии с духом теории, преодолевает ее.

Платон мне друг, но истина дороже — в мировой литературе впервые встречается в романе (ч. 2, гл. 51) . «Дон Кихот» (1615) испанского писателя Мигеля Сервантеса де Сааведра (1547—1616). После выхода романа в свет выражение стало всемирно известным.

Первоисточник — слова древнегреческого философа Платона (427—348 до н. э.). В сочинении «Федон» он вкладывает в уста Сократа такие слова: «Следуя мне, меньше думайте о Сократе, а больше об истине». То есть Платон советует ученикам выбирать истину, а не веру в авторитет учителя.

Похожая фраза есть и у Аристотеля (IV в. до н.э:), который в своем сочинении «Никомахова этика» писал: «Пусть мне дороги друзья и истина, однако долг повелевает отдать предпочтение истине». У других, более поздних, античных авторов это выражение встречается в форме: «Сократ мне мил, но истина всего милее».

Таким образом, история знаменитого выражения парадоксальна: его фактический автор — Платон — стал одновременно и его «героем», и именно в этом, отредактированном временем виде слова Платона вошли в мировую культуру. Смысл выражения: истина, точное знание — это высшая, абсолютная ценность, а авторитет — это не аргумент.


Различия в подходе:
1.Наиболее существенные расхождения меж ними относятся не к сфере философии, а лежат в плоскости других интересов. У Платона явно просматривается мистико-религиозно-эсхатологический элемент, что роднит платонизм с орфизмом, и где праксис души через чувство превалирует над логосом. Аристотель, вне сомнения, пошел по пути ригоризации (прямолинейности) философского дискурса – превалирование Разума.

  1. Вторая черта различия состоит в том, что Платона характеризовали интерес к математическим наукам и равнодушие к эмпирическим феноменам (естественным наукам); Аристотель, напротив, имел неутолимый интерес к наукам эмпирическим и совсем скудный — к математике, что и определило его страсть собирательства и классификации феноменов как таковых, чего не было у его учителя.
  2. У Платона метод диалектики и Сократовой иронии, основанные исключительно на силе поэтического таланта, придали платоновскому дискурсу открытый характер философствования как вечного поиска вне окончательной позиции. У Аристотеля – метод анализа и аналитики, вели его к органическому синтезу и систематизации, к разведению тем и проблем по их природе, к дифференциации методов, с помощью которых решаются разного рода проблемы.

На смену платоновской извивающейся спирали, втягивающей в себя все проблемы, должна была прийти некая стабильная систематизация, где раз навсегда кадр за кадром фиксировалась проблематика философского знания, прокладывались магистрали, по которым впредь будут разрабатываться метафизика, физика, психология, этика, политика, эстетика, логика.

Сочинения Аристотеля.  Его сочинения делятся на две группы: «экзотерические», составленные в форме диалога и предназначенные для широкой публики вне школы, и «эзотерические», — продукт творческой активности Аристотеля в период преподавания, предназначенные не для публики, а только для учеников внутри школы. Первая группа сочинений почти полностью утрачена.  Трудность в изучении трудов Аристотеля – так как они в основном тезисные, для внутреннего пользования в школе, не систематичные.

verzilin_sady_i_parki_mira_img_16

Понятие субстанции – для понятия души. Где душа?

Аристотель полагает, что теория субстанции (для объяснения что такое бытие) включает в себя две главные проблемы:
1) Какие субстанции существуют? Только ли чувственно воспринимаемые субстанции, как утверждают некоторые из философов, или же сверхчувственные, как утверждают другие?
2) Что такое субстанция вообще?

Что такое субстанция вообще?
Субстанция вообще, полагали:
-Натуралисты, что она состоит из материальных элементов (первоначально);
-Платоники виделисубстанцию в форме (сверхчувственный самостоятельно существующий мир Идей). Здравый смысл, как кажется, ищет субстанцию в индивиде и в чем-то конкретном, сделанным из формы и материи одновременно. Кто же прав?
По Аристотелю, правы все и никто в том смысле, что каждый из ответов, взятый отдельно, однобок и частичен, напротив, вместе они, будучи согласованы, дают истину.

Какие субстанции существуют?
1) Материя (hyle [218] — гиле, от греч. — лес как строительный материал) есть начало, без сомнения, образующее реальность чувственно воспринимаемую, в этом смысле, она — «субстрат формы» (дерево — субстрат формы дома, глина — субстрат чаши). Теряя материю, мы теряем весь чувственный мир. Но материя сама по себе — это недетерминированная(неактуализированная) потенциальность. Стать чем-то определенным и актуализироваться она может, лишь приняв форму. Без формы – она только потенция.

2) Форма же, напротив, поскольку она определяет, актуализирует, реализует материю, образует «естьность» (сущность) всякой вещи, т.е. то, что есть ее сущность, а потому — это субстанция в полном смысле слова; греч. eidos — форма.  Однако это не Платонова форма Гипер-урании, но внутренне присущая самой вещи форма (форма-в-материи). Это «вещь в себе» Канта. Именно форма — начало, причина и основание бытия, благодаря которому индивид обусловлен и обустроен.

3) Композиция (соединение) материи и формы, которую Аристотель называет «synolos», и есть субстанциональность, объединяющая начало материальное и начало формальное.Соединение материи и формы есть акт; если мы рассмотрим его со стороны формы, это будет «энтелехия», со стороны же его материальности — будет смешение потенции и акта. Все вещи материальные, стало быть, более или менее потенциальны. Все же нематериальное суть чистые формы, чистые акты, лишенные потенциальности.

Актуальность Аристотель называет «энтелехией», что означает реализацию, совершенность. Душа, поскольку она есть сущность, или форма тела, это акт, или «энтелехия» тела. Бог — это чистая «энтелехия».

Акт, по Аристотелю, обладает абсолютным приоритетом и превосходством над потенцией. Последняя, напротив, мыслима лишь как направленная к акту.

pic04Теория синтеза материи и формы была предложена Аристотелем как альтернатива Платону (разграничение Идеи и Материи – тело темница для Души). Однако он и не думал отрицать реальность сверхчувственного, но лишь не соглашался с ее платоновской трактовкой.
Идеи, формы суть лишь умопостигаемое обрамление чувственного. У Платона Идеи – составляют мир Гиперурании или мир сверхчувственный, и могут существовать сами по себе, без связи с материей.

Материя — это «потенция», «потенциальность», в значении способности принять форму: (бронза — потенция статуи). Форма же, напротив, выступает как «акт», или «актуализация» этой способности.

Душа зарождается через движение формы и материи.
«Вторая философия», по Аристотелю, есть физика, и она ведет исследование чувственной субстанции, внутренняя характеристика которой — движение, в отличие от недвижной субстанции — объекта метафизики (предмет изучения «первой философии»).

Для Аристотеля физика — это наука о формах и сущностях и, сравнивая ее с физикой наших дней, можно сказать, что это, скорее, онтология, или метафизика чувственно воспринимаемого мира.

О развитии и теории движения.Греки отвергли движение и становление по причине, заложенной в их основании тезисов, которые не допускали даже возможности существования небытия, источника апорий. Аристотель предложил блестящее разрешение этих затруднений.

Из метафизики мы знаем, что бытие имеет множество смыслов и значений. Группа этих смыслов задана парой — «бытие как потенция» и «бытие как акт». Относительно бытия-в-действии (акте) бытие-в-потенции выступает как небытие, точнее, как небытие-в-действии. Но ведь ясно, что это небытие относительное, поскольку потенция вполне реальна, поскольку это — реальная способность и эффективная возможность стать действием, т.е. актуализироваться. Ведь движение вообще есть ничто иное, как «актуализация того, что в потенции уже есть» (Аристотель). Стало быть, небытие не есть ничто, но это — форма бытия, которая раскручивается в русле бытия как перехода от потенциального к актуальному.

Объекты движутся не в небытии, которого не существует, но в некоем «где», т.е. месте. По Аристотелю, есть не просто место, но «место природное» — это граница вместилища тела, поскольку она соприкасается с его содержанием, и отсюда знаменитое определение и времени: «время — это исчисление движения на «сначала» и «потом».

 

Психология, как часть физики. Душа и ее строение.

Аристотелевская физика исследует не только физический универсум и его структуру, но также и сущее в нем, т.е. существа неодушевленные, без разума, существа одушевленные и существа, наделенные разумом. Одушевленным существам Стагирит посвящает множество своих трактатов, среди которых особой глубиной и оригинальностью отличается трактат «О душе».

Одушевленные существа отличаются от неодушевленных тем, что они обладают началом, дающим жизнь, и это начало есть душа.
Так что же такое — душа? Для ответа на этот вопрос Аристотель воспроизводит свою гилеморфическую метафизику реальности, согласно которой все вещи суть сплав материи и формы, что материя — это потенция, в то время как форма — это entelechia, или акт. Это имеет силу, разумеется, и для живых существ.
Живые тела обладают жизнью, но не сама жизнь — тело, оно — лишь материальный субстрат, потенциал, форма и акт которого — душа.

Отсюда знаменитое определение души с долгой счастливой судьбой: «Необходимо считать душу субстанцией, формой физического тела, имеющего жизнь в потенции, но субстанция как форма есть энтелехия (акт); душа, следовательно, есть энтелехия таким образом устроенного тела», «душа — первая энтелехия физического тела, имеющего жизнь в потенции«.

Поскольку фундаментальные функции и феномены жизни бывают:
1) вегетативного характера, т.е. рождение, питание, рост,
2) чувственно-моторного характера, как ощущение и движение,
3) интеллектуального характера, как познание, установление и выбор,
Аристотель вводит разделение на:
1) «душу вегетативную»,
2) «душу чувственную»,
3) «душу разумную».

Растения имеют только душу вегетативную,
животные — вегетативную и чувственную,
люди — душу вегетативную, чувственную и разумную.

Чтобы обладать рациональной душой, человек должен иметь две другие; животное должно иметь вегетативную душу, чтобы обладать чувственной, но вегетативной душой можно владеть без двух других.

  • Вегетативная душа и ее функции

Вегетативная душа — наиболее элементарное начало жизни, т.е. начало, которое управляет и регулирует биологическую активность.Процесс роста и питания. Так питание — это ассимиляция неподобного, что становится возможным благодаря душе и ее теплоте.

Вегетативная душа также ответственна за репродукцию, воспроизведение, которое является целью любой формы жизни, конечной во времени. Действительно, любая форма жизни, даже самая элементарная, создана для вечности, а не для смерти. «Операция, — говорит Аристотель, — из всех самая натуральная (для развивающихся живых существ, не имеющих дефектов), — это порождение другого существа, себе равного: животным — животного, растением — растения с целью участия в вечном и божественном… Поскольку живые не могут участвовать в вечном и божественном непрерывно, и, обреченные на неизбежный распад, эти существа не могут оставаться идентичными и едиными, постольку каждый из них участвует в той мере, в какой это возможно для него, один больше, другой меньше, так, что остается не он, но подобный ему, числом не один, но вид один, все тот же».

  • Чувственная душа, чувственное познание, вожделение и движение

Животные, помимо вышеупомянутых функций, обладают также ощущениями, аппетитом (или вожделением) и движением.

Первая функция чувственной души — ощущение, которая из всех трех наиболее важная. Предшественники объясняли ощущение как аффект, страсть, или изменение, которое претерпевает схожее под воздействием схожего; другие (Демокрит и Эмпедокл) объясняли его как действие неподобного, несхожего. Аристотель идет дальше, отталкиваясь от этой гипотезы, и видит ключ в решении этой проблемы в концепции потенции и акта. Логика его такова: мы обладаем способностью ощущать не актуально, но потенциально. Топливо не горит, пока мы его не подожгли. Так и способность чувствовать становится актуальной, когда есть контакт с актуально чувственным объектом. Способность чувствовать потенциально есть то, что присутствует в самом чувстве. Оно страдательно, пока в контакте с неподобным, несовершенным.

Чувство — это способность принимать чувственные формы без материи, говорит Аристотель, подобно тому, как воск принимает след от кольца, его форму, неважно, из золота оно или из железа. Подобным образом, на чувство действует какое-либо вещество, имеющее тепло, звук, запах, но не в силу своей особенности, а потому, что оно имеет данное качество благодаря форме.

Стагирит далее анализирует пять чувств и ощущений, характерные для каждого из них. Когда чувство воспринимает собственный чувственный объект, его ощущение безошибочно. Помимо специфических восприятий, есть и общие, как, например, движение, покой, фигура, величина, которые рассчитаны на прием не одним из пяти чувств, но сразу всеми.
Можно, следовательно, говорить о т.н. «здравом смысле», об общем чувстве, которое неспецифично, т.е. действует, собирая восприятия, общие для всех.

Из ощущения рождаются фантазия, продуцирующая образы, память, которая их сохраняет, и наконец -опыт.

Другие две функции чувственной души — аппетит и движение.

Аппетит возникает как следствие ощущения. «Все животные имеют, как минимум, осязание, а, значит, чувствуют удовольствие и боль; стало быть, они испытывают желание: действительно, желание — это аппетит к приятному».

Движение живых существ происходит из желания. «Способность желать — единственный мотор», ведь желание — это разновидность аппетита. Желание приводит в движение животное в направлении к объекту желания, имеющего при этом чувственное представление. Стало быть, аппетит и движение самым тесным образом зависят от чувства.

 

  • Понимающая душа и рациональное познание

Интеллектуальный акт аналогичен чувственному, поскольку он состоит в принятии или ассимиляции «интеллигибельных форм»,но отличен фундаментальным образом в том, что здесь нет смешения с телом и телесным. «Органы чувств не бывают вне тела, понимание же самостоятельно».

Понимание само по себе есть способность и потенция познавать чистые формы, в свою очередь, формы содержатся потенциально в ощущениях и фантазийных образах. Но необходимо, чтобы нечто перевело эту двойную потенциальность в актуальность. Мышление при этом стягивает формы, содержащиеся в образах, актуализируя их в виде культивированного понятия.

aristotel-platonАристотель определенно полагает, что этот активный интеллект — душа, не соглашаясь с античными интерпретаторами, для которых действующим интеллектом был Бог. Верно также, что, по Аристотелю, «интеллект приходит извне и, как таковой, он божественен»,в то время как низшие способности души уже потенциально есть в мужском семени, с которым они попадают в новый организм, формирующийся в материнском лоне. Приходя издалека, интеллект остается в душе в течение всей жизни человека. Утверждение о том, что интеллект дан извне, означает, что он несводим к телу по внутренней своей природе, ибо трансцендентен по отношению к чувственному; что в нас есть метаэмпирическое измерение, сверхфизическое и духовное. Это — божественное в нас.

Но, если действующий интеллект не есть Бог, он все же отражает божественные черты, прежде всего, абсолютную бесстрастность.
«Интеллект, — говорит Аристотель, — есть субстанциональная реальность и не подлежит порче. В самом деле, если бы он разрушался, то слабел бы, как дряхлеют старики. Случается, напротив, тоже, что случается и с органами чувств. Если бы старик обрел здоровые глаза, то видел бы как молодой человек. Старостью мы обязаны не душе, но субъекту, телу, в котором она находится, как это имеет место в случае опьянения или другой болезни. Мыслительная активность ослабевает, когда какая-либо внутренняя часть тела ослабевает или разрушается, но сама по себе она бесстрастна. Рассуждать, любить или ненавидеть суть аффекты не интеллекта, но субъекта, обладающего интеллектом, поскольку он им обладает. Поэтому человек умирающий не помнит и не любит. Помнить и любить — не собственные функции интеллекта, но субстрата, подверженного разрушению, интеллект же — нечто определенно наиболее божественное и невозмутимое».

Как и в «Метафизике», Аристотель принял понятие Бога со множеством вытекающих из него апорий. Утверждая, что духовное — в нас, он столкнулся с неразрешимыми затруднениями. Например, индивидуален интеллект или нет? Каким образом он приходит извне? В каком отношении состоит он с нашим я, нашей индивидуальностью? С моральным поведением? Совершенно ли он во власти эсхатологической судьбы? Как и почему он переживает тело?

Некоторые их этих вопросов даже не были подняты Аристотелем, и, чтобы получить структурно адекватные ответы, нужно было ввести понятие творения, чуждое Аристотелю, а также античности в целом.

 

Этика – практическая наука.

О счастье. Высшая цель человека — счастье

Этика – относится к наукам практическим. Все поступки человека тяготеют к неким целям как к благу. Поступки и цели между собой субординированы и подчинены некой «последней цели», или «последнему благу», относительно которого все согласны, что это — счастье.

Так что же такое счастье? Как говорит Аристотель:
1) Для многих это удовольствие и наслаждение, но жизнь, растраченная для наслаждений, — рабская жизнь, достойная животного.
2) Для других счастье — это почести, слава. Однако слава, по большей части, есть нечто внешнее, зависящее от тех, кто его присваивает, признает.
3) Для кого-то счастье состоит в умножении богатства, и это одна из наиболее абсурдных целей, — жизнь вопреки природе, ибо богатство — средство для чего-то другого, и как цель смысла не имеет.

Высшее благо и счастье, доступное человеку, — в совершенствовании себя как человека, т.е. в активности, отличающей его от всех прочих существ:
— не просто жить, ведь и растения живут;
— не только чувствовать, ведь и животным открыты чувствования.

— активность разума – вот цель, достойная человека.
«Благо человека состоит в активности души, согласной с добродетелью, а коли добродетелей души много, — то в согласии с лучшей и наисовершенной из них. Но, следует добавить, — и в жизни исполненной. Ведь и в самом деле, одна ласточка не делает весны, ни даже дня весны: один день не делает человека блаженным и счастливым».

Мы видим здесь подкрепление сократического и платоновского дискурса. Каждый из нас — не просто душа, но ее высшая часть: «рациональная душа, вот доминанта и драгоценнейшая часть, в которой всякий себя находит». Ясно, что человек есть прежде всего интеллект.

Аристотель, впрочем, с чувством реализма оценивает материальные блага, их полезность и необходимость, присутствие которых хотя и не дает само по себе счастья, но отсутствие которых вполне способно его скомпрометировать.

Этические добродетели как «правильное средоточие», или «середина между крайностями»

Человек — это, главным образом, разум, но не только.
В душе «есть нечто, чуждое разуму, что ему противоречит и сопротивляется», но что, тем не менее, в нем участвует.
«Вегетативная часть никак не участвует в разуме, в то время как способность желать, аппетиты, так или иначе в нем участвуют, заставляя его слушать себя и подчиняться».
В господстве над этой частью души, в умении вписывать вожделения в контуры здравого смысла, и состоит «этическая добродетель», достоинство практического поведения.
Этот тип поведения достигается повторением серии выверенных поступков, образующих потом привычку: «…завоюем же добродетель, действуя также, как в прочих искусствах: умения, которые надобно иметь прежде, чем начать делать, мы обретем, делая, подобно тому, как зодчим становится тот, кто строит, а музыкантом тот, кто без устали играет».

Так добродетели становятся второй оболочкой, или «способом бытия», в котором мы сами создаем себя. Поскольку есть множество природных импульсов, которые разум должен дозировать, контролировать и «темперировать», так есть множество добродетелей, но все они имеют одну существенную характеристику. Импульсы, страсти, чувства всегда тяготеют к излишествам, либо много, либо мало, всегда чрезмерны, в этом смысле, они дефектны.
Вторжение разума несет с собой «точную меру», средний путь между крайностями, величественный ритм согласия.

Мужество, к примеру, это путь между безрассудством и трусостью, щедрость — точная мера между жадностью и расточительством. Добродетель, стало быть, есть род умеренности, удерживающей нас от, ошибок, к которым влекут страсти, и от проклятий. Путь правды и правоты — средний дуть. И, если ошибаться можно разными способами, то, напротив, действовать по правде можно лишь так, а не иначе.

Ясно, что так понятая умеренность не есть посредственность, а есть высшая ценность, поскольку означает победу разума над инстинктами. В этом триумфе — синтез всей мудрости греческого гения, начиная, как мы видели, с гномических поэтов, афоризмов шести мудрецов, и заканчивая учением Платона о «мере».

 

Дианоэтическая добродетель и «совершенное счастье»

Среди всех добродетелей есть одна, в которой спрессованы все прочие, — это справедливость. Она, как звезда, — и в ночи и на восходе — равно восхищает нас. Лишь по справедливости можно дать меру всем благам, достоинствам и их антиподам.

Совершенствование рациональной души — добродетель «дианоэтическая» (греч. «два»+»ноэсис» ).

Рациональная душа двухаспектна, ибо имеет дело с меняющейся реальностью, с одной стороны, и с неизменными принципами, с другой.

Отсюда две дианоэтические добродетели — «phronesis», рассудительность, и «sophid’, т.е. мудрость:
-Рассудительность, или практическая мудрость, заключается в корректном установлении того, что благо, и что зло для человека.
— Мудрость же как «софия» состоит в познании реальности, которая лежит по ту сторону человека, выше него, и это теоретическая наука, метафизика.

Именно, испытывая себя в этой последней, т.е. совершенствуя себя в созерцательной активности, человек способен достичь высшего счастья и коснуться пальцем божественного.

Интеллектуальная активность, поскольку она теоретическая, не преследует никакой другой цели, помимо себя, имея наслаждение собственное, состоящее в интенсификации этой активности, вплоть до самодостаточности.

Тщетно советуют нам, говорит Аристотель, поскольку мы смертны, ограничиться тем, что конечно и соразмерно человеку. Напротив, следует измерять себя тем, что бессмертно, делая все доступное, чтобы жить в соответствии с наиболее благородной частью в нас, наименьшей, возможно, по размерам, но наиценнейшей по силе и превосходящей все прочие. Животные непричастны к понятию счастья, ибо они лишены этой способности. Боги в блаженной жизни счастливы постоянно. Лишь человек имеет счастье в той мере, в какой способен достичь подобной активности созерцания. Следовательно, насколько простирается созерцание, настолько простирается и счастье.

 

О психологии морального акта

Аристотель хорошо понимал, что одно дело — «познавать благо», и другое дело — «действовать, актуализируя благо». Он попытался обнаружить психические процессы, определяющие это моральное действие.

В центре его внимания — акт выбора, «prohairesis», который тесно связан с актом установления, принятия решения. Когда мы хотим достичь определенных целей, то сначала устанавливаем, какие и сколько средств должны быть приведены в действие для достижения этих целей, как в прошлом, так и в будущем.
Выбирая эти средства в отношении будущего, мы приводим их в действие. Стало быть, по Аристотелю, выбор относится к средствам, а не к целям; значит, последние не суть благие или худые по необходимости.Благими могут быть лишь достигнутые цели, которые являются объектом не выбора, а воления. Но воля всегда желает только блага или, вернее, того, что ей представляется благом. Таким образом, необходимо желать блага истинного, а не кажущегося. В свою очередь, истинное благо признает только добродетельного человека.

Как видим, описан круг. Интересно то, чего Аристотель ищет и пока не находит, это — «свободная воля». Он подтверждает, что «добродетельный человек умеет в чем угодно разглядеть благо и добро, поскольку это правило и мера любой вещи«. Однако как и почему некто становится добродетельным, неясно.

О СЧАСТЬИ И ДОБРОДЕТЕЛИ – Аристотель (цитаты)

Никомахова Этика. (Пер. И. В. Брагинской)  Книга первая(А):
«Относительно названия сходятся, пожалуй, почти все, причем как большинство, так и люди утонченные называют [высшим благом] счастье, а под благоденствием и благополучием подразумевают то же, что и под счастливой жизнью (eydaimonein). Но в вопросе о том, что есть счастье, возникает расхождение, и большинство дает ему иное определение, нежели мудрецы.

В самом деле, для одних счастье — это нечто наглядное и очевидное, скажем удовольствие, богатство или почет — у разных людей разное; а часто [даже] для одного человека счастье — то одно, то другое: ведь, заболев, [люди видят счастье] в здоровье, впав в нужду — в богатстве, а зная за собой невежество (agnoia), восхищаются теми, кто рассуждает о чем-нибудь великом и превышающем их [понимание].» 2(IV)

«Впрочем, называть счастье высшим благом кажется чем-то общепризнанным, но непременно нужно отчетливее определить еще и его суть. Может быть, это получится, если принять во внимание назначение человека, ибо, подобно тому как у флейтиста, ваятеля и всякого мастера да и вообще [у тех], у кого есть определенное назначение и занятие (praxis), собственно благо и совершенство заключены в их деле, точно так, по-видимому, и у человека [вообще], если только для него существует [определенное] назначение. Но возможно ли, чтобы у плотника и башмачника было определенное назначение и занятие, а у человека не было бы никакого, и чтобы он по природе был бездельник? Если же подобно тому, как для глаза, руки, ноги и вообще каждой из частей [тела] обнаруживается определенное назначение, так и у человека [в целом] можно предположить помимо всего этого определенное дело? Тогда что бы это могло быть?

В самом деле, жизнь представляется [чем-то] общим как для человека, так и для растений, а искомое нами присуще только человеку. Следовательно, нужно исключить из рассмотрения жизнь с точки зрения питания и роста [вегетативную душу]. Следующей будет жизнь с точки зрения чувства [животная душа], но и она со всей очевидностью то общее, что есть и у лошади, и у быка, и у всякого живого существа. Остается, таким образом, какая-то деятельная [жизнь] обладающего суждением [существа]. Если назначенце человека — деятельность души, согласованная с суждением или не без участия суждения, причем мы утверждаем, что назначение человека по роду тождественно назначению добропорядочного человека, как тождественно назначение музыканта и отличного музыканта, и это верно для всех вообще случаев, а преимущества в добродетели — это [лишь] добавление к делу: так, дело музыканта — играть на кифаре, а дело отличного музыканта— хорошо играть) —если это так, (то мы полагаем, что дело человека — некая жизнь, а жизнь эта — деятельность души и поступки при участии суждения, дело же добропорядочного мужа — совершать это хорошо и прекрасно в нравственном смысле и мы полагаем, что каждое дело делается хорошо, когда его исполняют сообразно присущей ему добродетели; если все это так), то человеческое благо представляет собою деятельность души сообразно добродетели, а если добродетелей несколько — то сообразно наилучшей и наиболее полной [и совершеннейшей] из них. Добавим к этому: за полную [человеческую] жизнь. Ведь одна ласточка не делает весны и один [теплый] день тоже; точно так же ни за один день, ни за краткое время не делаются блаженными и счастливыми.»  15 5(VII)

«Одним счастьем кажется добродетель, другим — рассудительность, третьим — известная мудрость, а иным — все это [вместе] или что-нибудь одно в соединении с удовольствием или не без участия удовольствия; есть, [наконец], и такие, что включают [в понятие счастья] и внешнее благосостояние. Наше определение, стало быть, согласно с [мнением] тех, кто определяет счастье как добродетель или как какую-то определенную добродетель, потому что добродетели как раз присуща деятельность сообразно добродетели. И может быть, немаловажно следующее различение: понимать ли под высшим благом обладание добродетелью или применение ее, склад души или деятельность.

<…>не является добродетельным тот, кто не радуется прекрасным поступкам, ибо и правосудным никто не назвал бы человека, который не радуется правому, а щедрым — того, кто не радуется щедрым поступкам, подобным образом — и в других случаях. А если так, то поступки сообразные добродетели будут доставлять удовольствие сами по себе. Более того, они в то же время добры и прекрасны[калокагатия].

Счастье, таким образом,— это высшее и самое прекрасное [благо], доставляющее величайшее удовольствие, причем все это нераздельно…»

«А ведь все это вместе присуще наилучшим деятельностям, а мы утверждаем, что счастье и есть эти деятельности или одна, самая из них лучшая.

Однако, по-видимому, для счастья нужны, как мы сказали, внешние блага, ибо невозможно или трудно совершать прекрасные поступки, не имея никаких средств. Ведь многие поступки совершаются с помощью друзей, богатства и влияния в государстве, словно с помощью орудий, а лишение иного, например благородного происхождения, хорошего потомства, красоты, исключает блаженство. Ибо едва ли счастлив безобразный с виду, дурного происхождения, одинокий s и бездетный; и должно быть, еще меньше [можно быть счастливым], если дети и друзья отвратительны или если были хорошие, да умерли. А потому для счастья, как мы уже сказали, нужны, видимо, еще и такого рода благоприятные обстоятельства. Именно поэтому некоторые отождествляют со счастьем удачу, в то время как другие — добродетель.» 8(VIII)

«Исследуемый вопрос проясняется также из нашего определения счастья, ибо сказано, что счастье — это определенного качества деятельность души сообразно добродетели. Что же касается прочих [благ], то одни из них даны как необходимое [условие счастья], а другие по своей природе являются подсобными и полезными орудиями.» 10 (IX).

Используемая литература:

  1. Реале Дж. , Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. I. Античность
  2. Греческая философия. Т.1. Пер. с фр. Издательство «Греко-латинский кабинет» Ю. А. Шичалина Редактор Моника Канто-Спербер.
  3. Аристотель. Сочинения в 4 томах. Серия «Философское наследие» Переводчики Михаил Гаспаров, Нина Брагинская, Татьяна Миллер, Сергей Жебелев

 

Аристотель. Фильм из цикла «Философы» («Filosofos»)

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники